Форекс-Бот

МАШИНА ВРЕМЕНИ

Written By: forex2 - Апр• 22•14

А. Андерсен

Иллюстрации Мансура Саттарова

 

Все описанное здесь – не вымысел, а реально произошедшие события. Я только слегка изменил имена участников

 

Ну что? – спросил я, звеня очередными бутылками,- еще по Мартини?

Давай-давай! Разливай! Только смотри, чтоб хватило еще на три замеса! – встрял Колька Дорст – самый старший из нас - пятерых мужиков, отмечавших день рождения Виталика в этой дыре, казалось бы максимально оторванной от цивилизации, но вместе с тем еще более оторванной от родины именинника, которую мы – гости – с ним по случайности разделяли.

 

Ну так вот ребята,- продолжил Дорст прерванный мною и алкоголем разговор,- все эти голливудские истории – полная херня. А вот то, что я расскажу вам сейчас – история реальная и настоящая. Вроде бы ко мне она – никаким боком, но вот уж сколько лет прошло, а я никак не могу выкинуть ее из своей эмигрантской башки.

 

Дело было в середине восьмидесятых – в годы этой гребанной перестройки и гласности, когда я наконец-то окончательно намылился на историческую родину и сидел в Москве, ожидая пока эти деятели в германском посольстве дадут мне «добро» на въезд. Мне тогда позвонил мой двоюродный дед из Гамбурга (это из той части моей семейки, которая свалила еще в двадцать четвертом) и попросил   - старый фашист – принять на грудь его старого товарища по восточному фронту, который мол едет в Москву по туру, но хочет чего-то такое там посмотреть, за что готов отвалить мне кучу бабок. Короче - все вокруг да около, но гэбухе, слушавшей мой телефон должно быть ясно, что планируется какая-то нелегальщина, а мне неясно ни хрена. Но видно гэбухе тогда было уже не до меня, а то сидеть бы мне сейчас на зоне, а не с вами тут – в стране непуганных идиотов. Ну я-то тогда был молодой и глупый: бабкам ясно дело рад (особенно немецким-то маркам), да еще ментов за нос поводить – это уж в удовольствие, да по дурости моей тогдашней думал, что за мной германское посольство, которое в случай чего в обиду не даст (Во мудак-то был! Даже вспоминать теперь стыдно). Так или иначе сказал я деду – пускай друган его приезжает – чем можем поможем, в обиде не оставим.

 

И вот приехал такой – подтянутый старикан в очках – седой как лунь, шкура в стариковских пятнах, но в неплохой форме (ну помните - тогда еще много таких ветеранов Вермахта и Ваффен-СС оставалось)... И говорит, что мол надо ему чтоб я его отвез в г. Сухиничи Тверской области (по тем дням еще Калининской – в честь того козла с бородёнкой, который еще лагеря дле «детей врагов народа» придумал – мамаша моя в одном из таких чудом не загнулась... ну да хер с ним – с Калининым), а за труды он мол хорошо заплатит. Ну ни хрена ж тебе – думаю я – городишко-то для иностранцев закрытый, да и делать-то там вроде нечего. Раве что на нищету совковую смотреть да пылищу нюхать. Но коли надо – так надо. Доставим тебя – думаю – в твои Сухиничи,
коли денег платишь. Хотя дело-то непростое. За иностранцами тогда еще слежка была. Так что надо было чего-то придумывать. Ну надоумил я его попросить, чтобы дали ему разрешение на индивидуальную поездку в Ленинград (заместо «Золотого кольца» по которому вся его группа кольцевалась), сказал ему купить
билет на «Красную стрелу», а сам подрегулировал свой старый жигуль, на котором мы за 24 часа должны были слетать в эти самые Сухиничи и обратно. Поездку-то ему в Питер разрешили только на сутки без ночевки. На Московском вокзале его гид-переводчик ждал, с которым он якобы разминуться должен был, и легенда такая была, что мол он самолично по Питеру помотался и обратно вернулся. Верится-то конечно с трудом, но... не пойман – не вор. А я его чуть поприодел, чтобы он на совка хоть немного похож стал. Пиджачишко ему достал кургузенький, рубашку из «Военторга» - на случай если менты доманаются на выезде из Москвы или области. Предупредил, чтобы рта без нужды не открывал, а ментам мол скажу, что это мой родственник из Эстонии, который по-русски не рубит...

 

Ну вот мы с ним из Москвы выехали. Едем, молчим, значит, а сколько молчать-то можно? Тем более что я по-немецки тогда хоть и не в перфекте, но говорил неплохо (бабка-покойница постаралась – выучила меня расдолбая) – так что поговорить можно. Вот,  я его и спрашиваю: Карстен,- говорю (старика-то Карстеном звали),-а что за дело у тебя все же в этих Сухиничах, если не секрет?

 

------------------

 

Сидя на продавленном сидении тарахтящего русского автомобильчика, Карстен Витте уже полчаса пытался перессказать Николаю -  этому странному русскому парню якобы немецкого происхождения – всю эту еще более странную историю сорокадвухлетней давности. Николай, хоть и называл себя  немцем, но понимал далеко не все, постоянно переспрашивал, то употребляя устаревшие слова, то коверкая язык неправильной грамматикой и режущим ухо акцентом. Да и не в языке в общем-то дело. Чем больше Карстен рассказывал, тем сложнее самому становилось понять, какой черт занес его в эту Россию после стольких лет. До сих пор ему только и приходилось что объяснять, вернее – пытаться объяснять окружающим причину, побудившую его – благополучного старика с размеренным заранее распланированным порядком жизни – вдруг сорваться в эту тяжелую, грязную страну, лежащую далеко за хаотической Польшей. Старуха Вальтрауд, с которой Карстен прожил уже тридцать с лишним лет, поехала одна на Балеары – в их излюбленное место, куда они ездили уже шестое лето подряд и кажется слегка обиделась. Сын Хартмут просто непонимающе пожал плечами. А старый друг Алекс Дорст – кажется дальний родственник этого вот русского Николая – вроде бы понял, но тоже сказал что-то типа того, что незачем возвращаться в прошлое...

 

-         А ты знаешь, Николай – сказал вдруг Карстен, - вот эта твоя машинка для меня все равно как машина времени, которая везет нас в прошлое. В ту самую злосчастную зиму сорок третьего, когда я с осколочным ранением бедра валялся в полевом лазарете в этих примерно местах...

 

------------------

 

Черт бы побрал эту сволочную войну! Черт бы побрал эту Богом проклятую Россию! Похоже действительно наступает перелом и начинается конец Германской армии и Третьего Райха! Так думал старый генерал фон Зигельдорф, глядя на карту. Надо защищать рубеж от иванов, напирающих со все усиливающейся яростью. Да и не только яростью. У них уже двойной численный перевес в живой силе, плюс перевес в артиллерии и тан
ках, не дающий никаких шансов устоять, даже если бы под его – фон Зигельдорфа – командой была свежая дивизия, а не эта толпа полуголодных, полуобмороженных, морально разлагающихся парней, совершенно не понимающих, что собственно они делают в этой холодной, грязной, дикой и непонятной стране. Тем более просевшие фланги соседей на севере и юге  дали неприятелю возможность практически окружить его – фон Зигельдорфа – часть. Значит надо честно, по-солдатски умереть и генералу-ветерану, и пяти-семи тысячам подчиненным  ему немецким солдатам. Агония может затянуться на неделю, а то и на две. Некоторое время они выдержат, а иванам их смерть достанется не так уж и дешево. Ну а что делать с пятью сотнями раненых?

 

------------------

 

Из чуткого, нервного сна двадцатилетнюю Лену Полетаеву вырвали тяжелые удары во входную дверь. Она еще не успела выскользнуть из чуть нагретой девичьим телом постели, а хромой отец уже спрыгнул с холодной печки и возился в сенях, открывая дверь. В сени ввалилось трое: два оборванных и небритых немецких солдата и полицай Витька Слухарев. В полусне услышала хриплую Витькину команду: «Быстро на выход! В школу пойдешь – за ранеными ходить!». Возражать не приходилось. Возражение – это верная смерть, а Леночке хотелось жить. Две минуты – повязать косынку и накинуть поверх ночной рубашки пальто, сунуть ноги в валенки и – бегом к зданию давно закрытой немцами школы – по темной улице, освещаемой лишь сполохами далеких пожаров и фонариком в дрожащей руке Витьки Слухарева...

 

------------------

 

Ну так вот значит, мужики, - продолжал Колька,- подъезжаем мы с мои дорогим гостем, тарахтя на колдобинах, к этим Сухиничам. Я ему: «Куда, мол, теперь?». А он мне показывает аккуратный такой листочек, на котором каллиграфическим почерком: «Сухиничи, Ул. Ждановская, дом 32, Полетаевой Елене Никодимовне». Видно сам откуда-то аккуратно так переписывал. Та-ак, - думаю. Улицу-то должны переименовать были. Значится будем искать. Но как на грех, кого ни спрошу – ни одна собака такой улицы не помнит, а коли так – то как узнаешь, где теперь этот дом? А он удивленно так мне еще и еще раз листок свой под нос сует и все повторяет: «Николяй, фраг нохмаль битте: Штаноффская трицат тфа... Полиетайева Элена Никадимавна... »

 

Вот вы мужики в Германии небось не бывали, а я вам скажу: там по сто лет названия не меняют. Да какое по сто? По двести и больше! Жил человек в начале века на такой-то улице – так там и теперь его правнук живет. По тому же адресу. И телефоны не меняют с тех пор, как они появились. А у нас там... Вот называлась до семнадцатого года «улица графа Фредерикса», потом скажем - «Борца за Свободу Товарища Троцкого», после - какого-нибудь Ежова или Берии, после – Юлиуса Фуфучика, а теперь может даже генерала Власова или еще какого Дудаева.

 

Ну уж Власова, это-то наверное нет, - перебил Виталик, - хотя  мне тётка из Молдавии писала, что назвали одну улицу имени Влада Цепеша – того садюги с колышками, которого в Европе Дракулой звали. Так что... все может быть.

 

Да при чем тут твой Дракула! – рассердился Колька. Я же тебе говорю, что улицу ну никак не найти было. Мне-то по барабану, но надо же дело сделать, коли бабки берешь, да и смотреть на чувака просто жалко  было. Думаю, - наизнанку вывернусь, но эту проклятую Ждановскую мы найдем...

 

------------------

 

Обер-ефрейтор Карстен Витте уже третий день балансировал между бредом и явью. Бедра – да и всей ноги он не чувствовал, как будто ее и не было. Только проводил рукой в минуты просветления, чтобы убедиться – отрезали или нет. Потом – снова провал в небытие... Перед глазами вставала серая гладь родного Северного моря – такого холодного и мрачного, и в то же время такого своего, родного... Потом вдруг он – снова трехлетним малышом залез в телегу столяра Рихарда, а лошади вдруг неожиданно тронулись с места. И стало так страшно, что сейчас эти огромные звери унесут его неизвестно куда, такого маленького... «Мама! Мамочка! Ну помоги же  мне!» - от собственного детского крика внезапно приходил в себя и видел потрескавшийся серый потолок, а справа и слева на железных койках других раненых. Чувствовал запах пота, спирта, крови, дерьма, мочи и каких-то лекарств.

 

«Батарея – огонь! Огонь!» - на койке справа молоденький лейтенант-артиллерист с кровавой повязкой там, где недавно были глаза, в бреду продолжал командовать боем... «Внимание! Сзади танки! Обошли! Разворачивай орудие! Разворачивай, ну! Огонь!!!» - срывавшимся голосом он все время приказывал развернуть орудие... Видимо в этот момент его и накрыли огнем обошедшие батарею русские танки.

 

А кто на койке слева? О-опс! Оттуда на него не мигая смотрели холодные и циничные глаза тощего, небритого и нестриженного мужика, уже выздаравливавшего после ранения в живот. Позже Карстен узнал, что мужик этот был знаменитый Манфред Цвирка из роты разведчиков – уроженец лесных, болотистых мест на самом краю Восточной Пруссии. В десяти километрах к востоку от Цвиркиной деревни была граница, а за ней жили не то поляки, не то белоруссы. Сам Цвирка в прошлом был контрабандистом, а потому умел говорить на сборной славянской тарабарщине, которую кое-как понимали русские. Рядовой Манфред Цвирка отличался полнейшим цинизмом, отчаяной смелостью, жестокостью и в то же время склонностью к черному юмору. Он безо всякого колебания  резал глотки русским часовым, да и не только русским... однажды при отступлении сноровисто располосовал горло от уха до уха смертельно раненому товарищу, и ведь трибунал оправдал его! Цвирка сумел спокойно объяснить, что парень  все равно был не жилец. Тащить его не было возможности – тогда взяли-бы всех, а у нас были важные сведения. Оставлять его иванам тоже нельзя: прежде чем подохнуть – мог поколоться, а уж язык они бы ему развязали... И однако тот же Манфред Цвирка мог запросто отдать половину последнего куска хлеба или эрзац-колбасы голодному русскому ребенку...

 

Внезапно перед глазами Карстена возникло девичье лицо. Вначале он даже подумал, что это галлюцинации, но вскоре оказалось, что лицо вполне реально и принадлежит стройной молоденькой девушке с голубыми глазами и льняными прядями волос, спадающими из-под наскоро повязаной белой косынки. Девичье лицо было бледное, пожалуй чуть-чуть черезмерно исхудавшее и с темноватой от усталости кожей вокруг глаз, но Карстену оно показалось ослепительно красивым и даже каким-то своим, близким и родным. Возможно этому способствовали четко очерченная, даже чуть тяжеловатая нижняя часть лица как у многих немок или голландок – такие лица нечасто встречаются у славянок, тем более у русских , а может виной тому было свежее дыхание девушки, которое он ощутил на лице... Хотя впрочем – какая разница. Что-бы там ни было, но Карстеном Витте вдруг овладело страстное желание, и он протянул руку и пожалуй слишком быстро взял девушку за нежное тонкое запястья, не отрывая взгляд от этого прекрасного лица...

«Ты что! Ты что? Пусти...дурак...» – быстро проговорила Леночка Полетаева и выдернула руку из горячих пальцев раненого немецкого солдата. Три минуты спустя, сменив повязку на Карстеновом бедре, она быстро пошла к следующему раненому из списка, который дал ей немецкий фельдшер.

 

«Хитлер – гофно! Гхы-гхы-гхы! - весело прохрипел ей вслед по-русски ухмыляющийся Цвирка и не-то засмеялся, не то закашлялся, - А ты сопленосец думал - она к тебе прям так под одеяло и залезет? Сейчас! Жди! Гхы-гхы!…»

 

------------------

 

Ближе к концу дня Карстен и Николай наконец нашли нужный им номер дома на Садовой улице, во время последней войны называвшейся Ждановской. Дребезжа и подскакивая на выбоинах когда-то асфальтированной дороги запыленный боевой «жигуль» подкатил к низенькому, ветхому деревянному дому, выкрашенному давным-давно в красно-коричневый цвет.

 

На довольно большом крыльце за грубо сколоченным столиком сидела пара: одноногий лысый старик в черной кепке и круглых очках с выпуклыми стеклами и сутулая старушка со снежно-белыми волосами, выбивавшимися из-под чистенького платочка и удивительно молодыми серыми глазами. Все: и покосившееся крылечко, и ветхая, перешитая-перелатанная одежда старичков, и деревянная миска с мелкими зелеными яблоками в середине столика – говорило о давней и беспросветной бедности, сосуществующей с элементами самоуважения и достоинства.

 

Увидев нежданных гостей, старик попытался привстать, опираясь на костыль, не смог и остался сидеть, а «бабушка» поднялась навстречу, с добродушным любопытством взирая на подтянутого пожилого мужчину и сопровождающего его то-ли сына, то-ли шофера....

 

------------------

 

Леночка и сама не могла-бы объяснить, как это тогда случилось. Как смогла она – хорошая советская девочка, комсомолка – связаться с тем, кто по всем статьям был врагом, фашистом, захватчиком... Однако когда во время очередной перевязки он попросил попить (это она поняла уже подсознательно, при полном незнании немецкого), и ей пришлось поддержать рукой его голову и дать ему опереться на ее тонкое плечико, в сердце шевельнулась какая-то совершенно неожиданная нежность к этому красивому чужому пареньку. А тут еще он, напившись,  повернулся к ней и посмотрел снизу вверх – да так, что Лена как-бы утонула в его огромных синих глазах...

 

Она не помнила, как и почему е губы соединились с его губами. Только удивилась про себя, что он не тронул руками ни грудь, ни ноги, подумав, что сделай он это – она смогла-бы дать спокойный, но твердый отпор, Но то, как у нее началось с ним – резко отличалось от привычных приставаний своих парней, грубо прижимавших к забору и больно мявших грудь, дыша в лицо смесью перегара и махорки. С Карстеном все было иначе: его губы, язык, рука, гладившая Леночку по голове – все это было каким-то совсем другим, непривычно ласковым и нежным. Как и слова на непонятном ей немецком языке, которые он, не переставая, шептал ей в ухо.

 

- Милый мой, хороший мой...- Леночка не осознавала как эти слова сами собой тихо  полились из нее... из глубин подсознания... из самого сердца... она не помнила и как их тела оказались вместе под дырявым серым одеялом. Помнила только, что было очень хорошо и сладко, а потом он в изнеможении уронил лицо ей на плечо... Она повернула голову и встретилась с немигающими темными глазами пожилого, небритого солдата на соседней койк

хорошоплохо (никто еще не проголосовал)
Loading...Loading...

You can follow any responses to this entry through the RSS 2.0 feed. You can leave a response, or trackback from your own site.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.